На главную страницу
 О городе  Государство и общество  Бизнес  Отдых и туризм  Образование  Культура  Спорт  Справка  Объявления  Развлечения  Форум  ЧАТ  О нас
На главную страницу

Назад На уровень вверх Карта сервера

Версия для печати

Теодицея в религиозной поэзии декабристов А.П.Барятинского и В.К.Кюхельбекера в свете их духовной биографии

ТЕОДИЦЕЯ В РЕЛИГИОЗНОЙ ПОЭЗИИ ДЕКАБРИСТОВ А. П. БАРЯТИНСКОГО И В. К. КЮХЕЛЬБЕКЕРА В СВЕТЕ ИХ ДУХОВНОЙ БИОГРАФИИ

А.П.Дмитриев, кандидат филологических наук,
старший  научный сотрудник музея - крепости 
“Корела”  г. Приозерск  Ленинградской области

 

Проблема теодицеи, или оправдания Бога, сотворившего мир, который, однако, пребывает во зле, как известно, один из наиболее жгучих вопросов религиозно-культурного творчества Нового времени. Правда, еще в новозаветных книгах и святоотеческой письменности несовершенство мира убедительно объяснялось фактом грехопадения гибельным плодом свободы, дарованной Господом человеку. Винить благого, премудрого, всемогущего Бога в том, что Он попустил существование зла, хотя и не творил его, на-чала легковесно-задорная мысль классического рационализма ХV11-XV111вв. На знаменитое сочинение Лейбница “Теодицея” последовали остроумные возражения как в дискурсивной форме, так и в художественной (прежде всего вспоминаются, конечно, трактат Гольбаха “Система природы” и сатирическая повесть Вольтера “Кандид”).

Куда в более острой этической постановке проблема теодицеи зазвучала в спорах героев Ф.М.Достоевского и в лирико-богословских построениях священника Павла Флоренского. Однако, пожалуй, первые отзвуки этой западноевропейской полемики на русской почве стали слышны в творчестве двух поэтов-декабристов: Александра Петровича Барятинского и Вильгельма Карловича Кюхельбекера.

Первый из них известен как один из немногих в декабристской среде поэтов-атеистов, “самый убежденный материалист”1. Второй, напротив, – как самый глубокий религиозный поэт. О существенном влиянии их философско-поэтических идей на умы современников говорить не приходится, так как наиболее важные тексты были опубликованы в России лишь в ХХ столетии.

Они сверстники (Кюхельбекер лишь на полгода старше Барятинского), в их судьбе много сходного: прежде всего это опыт духовно-нравственных и физических страданий в период, наступивший с разгромом декабристских организаций. Познакомились они, вероятнее всего, только будучи узниками Кексгольмской крепости-тюрьмы. С 25 января по 21 июля 1826 г. они, впрочем, одновременно содержались в казематах Петропавловской крепости, но в разных ее концах: Барятинский – в № 21 куртины между Трубецким и Екатерининским бастионами, Кюхельбекер – в Алексеевском равелине2.

В Кексгольме с июля 1826 г. по апрель 1827 г. находились шесть офицеров-декабристов, которые были заключены в крепость, а позже переведены из нее в другую, Шлиссерльбургскую, двумя партиями. Поместили узников в Кексгольмский “шлосс” – в одиночные камеры второго яруса Круглой башни Ларса Торстенссона (шведской постройки 1582-1592 гг.; фортификатор – Якоб ван Стендал). Это бывшие орудийные казематы, и их ровно шесть; расположены они вокруг центрального овального помещения, где нес службу часовой. К тому времени, как в Кексгольм привезли декабристов, Круглую башню в народе именовали Пугачевской – там с января 1775 г. содержались не менее пяти членов семьи знаменитого бунтовщика: две его жены и трое детей от первого брака (возможно, и одна из сестер Емельяна Пугачева).

Впоследствии сам Кюхельбекер в своей “Исповеди перед причастием”, написанной 2 апреля 1832 г., вспоминал: “… в день прибытия моего в крепость Кексгольм я действительно ощутил хотя краткий, но сильный припадок моего недуга, который начался болезненным хохотом, какой случается при гистерических судорогах, а потом оказался бредом, похожим на ясновидение, без всякого сна”3. Конечно, это происшествие не могло остаться незамеченным в узком кругу обитателей Кексгольмской тюрьмы и сразу привлекло внимание к болезненному узнику с колоритной внешностью. К тому же Кюхельбекер был знаменит как литератор с именем и единственный из кексгольмских заключенных, кто в роковой день 14 декабря вышел на Сенатскую площадь и даже стрелял в великого князя Михаила Павловича и генерала А.Л.Воинова.

Партия, в которой находились В.К.Кюхельбекер, А.В.Поджио, Ф.Ф.Вадковский, была отправлена из Петербурга в Кексгольм 27 июля 1826 г.4. В Шлиссельбургскую крепость предыдущую партию офицеров-декабристов, в которую входили А.П.Барятинский, И.И.Горбачевский и М.М.Спиридов, этапировали 21 апреля 1827 г., а следующую – через 3 дня, 24 апреля 5. Таким образом, в течение целых девяти месяцев пребывания в Кексгольме два поэта, склонных к медитациям на религиозно-философские темы, были рядом – за бревенчатыми перегородками своих камер и, видимо, могли без особых препятствий общаться. По крайней мере известно, что тюремный режим в этой провинциальной финляндской крепости был довольно мягким. Сибирский литератор П.И.Першин (Караксарский) по рассказам Горбачевского описывал, как декабристы подтрунивали над дочерью и, вероятно, сестрой Емельяна Пугачева, которые в крепости “обжились, были как дома”.

“… от скуки, – отмечал мемуарист, – узники подшучивали над “царевнами”, оказывали им почет, засылали сватов…”6.

К сожалению, о содержании их серьезных разговоров или споров сведений не сохранилось, не дошли до нас и произведения того переломного периода – они не могли быть записаны, так как узникам запрещалось выдавать бумагу и письменные принадлежности. Еще находясь в Петропавловской крепости, 10 июля 1826 г., заключенные узнали о смягчении приговора (первоначально и Барятинский, и Кюхельбекер приговаривались к смертной казни): теперь первый осуждался на вечную каторгу, а второй – на двадцатилетнюю. В Кексгольме не без влияния царского милосердия в душах узников окончательно совершился внутренний поворот от смерти к обновлению, к обретению нового смысла жизни. До арестантов довели Высочайший указ от 22 августа 1826 г.: Барятинскому срок сократился до 20 лет, Кюхельбекеру – до 15-ти. Случилось это месяц спустя по прибытии их в Кексгольм.

В Шлиссельбурге оба декабриста одновременно находились в течение пяти месяцев: c 25 апреля по 28 сентября 1827 г.7 . Впоследствии их жизненные пути разошлись, чтобы соединиться уже , если воспользоваться выражением Барятинского, “за дальней чертой мирозданья”8. Кюхельбекер, по свидетельству его вдовы, Дросиды Ивановны, считал Барятинского своим другом и потому сам пожелал, чтобы “устроили ему могилу” рядом с захоронением князя на русском кладбище (хотя был лютеранином)9. В Тобольске, на Завальном кладбище, у церкви Семи Отроков, рядом расположены две чугунные надгробные плиты. Кюхельбекер лишь 5 месяцев прожил в Тобольске, куда через полтора года после похорон Барятинского приехал “для лечения”, а как оказалось – умирать.

В этих “судеб скрещеньях” двух замечательных поэтов – атеистически настроенного и глубоко верующего – видится нечто большее, нежели просто внешние биографические контакты или даже дружба товарищей по несчастью, – здесь проступают черты духовной драмы целого поколения, вступившего в сознательную жизнь в период наполеоновских войн.

Эпоха романтизма ведь не случайно избрала себе кумира в лице вождя Великой французской революции и последующей контрреволюции, пресловутое “величие” которых состояло прежде всего в их невиданном по размаху безбожии, пронизывающем все сферы общественной жизни. К слову сказать, наш православный полководец А.В.Суворов так и воспринимал свои Итальянский и Швейцарский походы 1799 года – как борьбу с государственным атеизмом французского правительства.

Детство и юность будущих декабристов пришлись на тот период, когда русское общество самозабвенно увлеклось бонапартизмом, вольтерьянством и масонством с их нечистой в духовном отношении начинкой: сатанинской по сути гордыней, уповающей на демиурга-человекобога, магизмом, мистицизмом и прочими обольщениями. Ожесточенное отрицание Бога, которое почти через всю жизнь пронесет князь Барятинский, берет свои истоки не только из общей атмосферы его времени, но в еще большей степени из личных семейных обстоятельств.

Его мать, Анна Андреевна Барятинская, бросила мужа и детей, оставила семью, и эта незаживающая рана давала себя знать постоянно: даже в своих “Стансах в темнице”, созданных в Петропавловской крепости, глядя сквозь прутья “решетки железной” на невские воды, поэт просил их:

Снесите ж и матери милой

Печальных очей моих слезы10 .

Воспитывался мальчик в Иезуитском благородном пансионе в С-Петербурге – одном из центров католической пропаганды – и окончил курс незадолго до закрытия этого учебного заведения и высылки иезуитов из столицы (согласно Высочайшему указу от 20 декабря 1815 г.).

Его атеистические взгляды, вероятно, вполне сформировались в период обучения в Педагогическом институте, о котором княгиня Тугоуховская в комедии “Горе от ума” говорит, что “там упражняются в расколах и в безверьи”11. Во всяком случае, сам Барятинский признавался на допросах, что в то время был далек от церкви – не посещал службы и не причащался: “Прежде я не всякой год исповедовался и был у святого причастия…”12. Начал же говеть, видимо, лишь по необходимости, раз в год, когда в январе 1817 г. поступил юнкером в лейб-гвардии Гусарский полк. Известно, что данные о причастниках фиксировались в установленном порядке и доводились до сведения начальства.

12 января 1820 г. князь Барятинский назначается адъютантом к главнокомандующему 2-й армией графу П.Х.Витгенштейну. Вскоре он сближается с П.И.Пестелем и с 1821 г. становится активнейшим членом Южного общества, в ноябре 1825 г. возглавляет его центр – Тульчинскую управу. Успех подпольной деятельности Барятинского во многом объяснялся его личными качествами – особенно закваской иезуитского воспитания, полученного в столичном пансионе. Вовлеченные им в ряды заговорщиков сослуживцы на следствии показывали не вполне добросовестные уловки “блестящего адъютанта”, нередко вопреки намерениям будущих членов тайного общества посвящавшего их в предосудительные политические планы, заключавшего с ними письменные договоры и т. п.13. В тот период Барятинский, отличавшийся легкомысленным образом жизни, приобрел вполне угадываемый недуг, который мемуаристы туманно именуют “неизлечимой болезнью”, сведшей его в преждевременную могилу.

Закономерным внутренним итогом этой бурной активности явились талантливые стихи на французском языке – дружеские послания и мадригалы, составившие сборник “Часы досуга в Тульчине” (М., 1824), и найденная при аресте в его бумагах незаконченная поэма атеистического содержания, которая с легкой руки одного из публикаторов получила название: “О Боге”14. Прежде чем обратиться к анализу этой поэмы, представляющей собой как бы “теодицею наоборот”, то есть не оправдание, а осуждение Бога, покажем, с каким духовным багажом подошел к событиям 1825 года Вильгельм Кюхельбекер.

Он родился в благочестивой лютеранской семье первого директора Павловска Карла Генриха Кюхельбекера. Его мать, Юстина Яковлевна, истово верующая женщина, ревностно занималась религиозным воспитанием сына. Атмосфера почитания евангельских заповедей, в которой он пребывал с рождения, хоть и не была пронизана токами православной духовности, однако, в отличие от обстановки в доме Барятинских, не могла создать предпосылок для внутреннего надлома в душе ребенка. Воцерковленный в столь нежном возрасте, Вильгельм Карлович к своей вере относился всегда очень серьезно, регулярно посещал богослужения в кирхе, причащался у пасторов. В Сибири, впрочем, бывал у обедни и в православных храмах – возможно, из-за отдаленности кирхи, но вероятнее, по причине своей широкой веротерпимости, или, говоря современным языком, экуменической настроенности.

После трехлетнего обучения в пансионе эстляндского города Верро (ныне Выру) он поступает в Царскосельский лицей, где, с одной стороны, приобщается к радикальным политическим идеям Ж.-Ж.Руссо и Ф.-Р.Вейсса, а с другой, - как и остальные питомцы, воспитывается в духе строгого, нелицемерного христианства: преподавание богословских предметов в Лицее осуществлялось отнюдь не формально15.

Педагогическая деятельность, поездка по Европе и служба на Кавказе, сопровождаемые интенсивной литературной работой, способствовали кристаллизации религиозных взглядов Кюхельбекера. Придерживаясь в сердечной глубине веры своих отцов (лютеранства), он разумом все больше увлекается православным богомыслием и уже в марте 1824 г. сам же констатирует: “Кюхельбекер передается славянофилам”16.

Проблема теодицеи решается им в духе Лейбница и русской одической традиции ХV111 в. Для своего стихотворения “Мой сократизм” (1817) Кюхельбекер не случайно взял эпиграфом строки из духовной оды поэта Ф.И.Ленкевича “Феодицея” (1806). Панацеей от всех земных страданий, педагогически попущенных “Творцом земнородных”, является вера в благой замысел мироустройства:

Перестаньте же плакать и верьте,

Верьте, дыхание вам не для печалей дано!17.

Однако этот благочестивый отклик на учение о теодицее еще слишком иллюстративен – он не пропущен через горнило очистительного страдания, личного духовного опыта. Та же философическая тема гармоничного мироздания, где зло выступает в качестве преходящего испытания, звучит и в других ранних стихотворениях: “Упование на Бога” (1822 или 1823), “К Богу” и “Первое марта” (оба – 1824).

Однако изучение творчества Кюхельбекера этого периода показывает, что его внутреннее развитие было исполнено драматизма. Протоиерей Тимофей Буткевич, один из первых исследователей религиозной лирики Кюхельбекера, считал, что все написанное им до 1825 г. – это только соблазнительные гимны Аполлону, Прометею, Бакхусу и только “мрачная темница для него была источником духовного света”18.

Конечно, античная образность вдохновляла поэта, но здесь все же мы имеем дело не с принципиальной мировоззренческой установкой, как, например, у Батюшкова с его метафизическим “упоением сладострастием”. Использование языческих мифов Кюхельбекером, с одной стороны, имеет эстетический и временный характер, а с другой – вызвано юношеской незрелостью и нежеланием “различать духов” (1 Кор. 12: 10). Для 17-летнего поэта непреложно бытие Божие, но безразлично Его имя:

Егова, случай ли, Ормузд или Зевес

Царя небес

Святое имя? – Но вовеки

Всему начало Он, всему конец…19.

Правота о. Тимофея несомненна в другом: почтительно поминая Господа, Кюхельбекер все же бессознательно ассоциирует с Ним не Благодатный Промысел, а Рок в античном смысле. И вообще, слова “рок” и “судьба” – из наиболее частотных в поэзии Кюхельбекера 1814 – 1825 гг., да и нередко встречаются в позднем творчестве поэта. Первое из них снабжается эпитетами “безмятежен, без чувств, не омрачаем вовек”, “неутолимый”, “грозный”, “жестокой”20. “Судьба” у Кюхельбекера также находится либо “по ту сторону добра и зла”, либо откровенно враждебна человеку: она “непреклонная”, “своенравная”, “грозная”, “злая”, “суровая”, “черная”, “унылая”, “тяжелая”, “плачевная”, “гневная”, “бесчувственная и хладная”, ее атрибуты – “убийственная длань”, “холодны взоры”, “железная рука”21.

Оговоримся, что в подобном словоупотреблении нет ничего необычного для поэзии первой четверти Х1Х века, в частности – для ранней лирики Пушкина и поэтов его круга.

Эстетика романтического двоемирия отражала главным образом две реальности: пошлую и бездуховную земную и животворящую потустороннюю ( “святую отчизну”, “вертограды рая”22 в лирике Кюхельбекера ). Но у него метафорические, казалось бы, образы приобретают религиозную конкретику, так как порождаются не столько требованиями литературного этикета, сколько потаенными вероисповедными чувствами.

Дело в том, что протестантизм, в отличие от православия, основывается на учении о полной утрате человеком образа Божия из-за грехопадения прародителей. Отсюда – представление о тотальной испорченности и людей, и всего мира и упование на Слово Божие, которое единственно может преобразить душу, обратить ее к Свету Истины. Бог,

таким образом, не обвиняется в существующем зле, но оправдывается лишь в той мере, в какой помогает восстановить утраченное совершенство человеческого бытия.

Лютеранская тема обращения, внутреннего перелома в раннем творчестве Кюхельбекера оказалась растворенной в теме революционного подвижничества и переустройства мира. Сблизившись на Кавказе с Грибоедовым, он творчески перечитывает Ветхий Завет, но ищет в нем одни лишь тираноборческие, вольнолюбивые мотивы. Пророческое призвание поэта видится ему в проповедовании идеалов политической свободы. В стихотворении “Пророчество” (1822) прямо говорится:

Бог зыблет и громит престолы.

Он правых, Он свободных щит!23.

Фактически, оставаясь с Богом (“Тобой сочтен мой каждый влас!”24), Кюхельбекер от Его имени призывает к дерзновенному пересозиданию того, что было освящено многовековой религиозно-моральной традицией. Вероятно, как раз эта тенденция вызвала жестокую критику Пушкина, который в письме к брату Льву от 4 сентября 1822 г. возмущался, как можно воспевать Грецию, объятую национально-освободительной борьбой, “славянорусскими стихами, целиком взятыми из Иеремия”25. (Правда, Пушкин критиковал Кюхельбекера, так сказать, “слева” – он считал тогда, что библейская фразеология, архаичный слог ослабляют революционную тему.)

И действительно, гораздо более последователен при решении этой творческой и одновременно мировоззренческой проблемы был князь Барятинский в своей незаконченной поэме, жанр которой можно обозначить как “лирический трактат”. По своей композиции это произведение отдаленно напоминает знаменитые “духовные созерцания” иезуитов. Здесь те же две “прелюдии”: представление объекта (жестокий Бог) и определение цели созерцания (опровержение Его существования), за которыми следует “основная часть” – глубокое эмоционально-интеллектуальное переживание, порождающее ожидаемый (и внушаемый) результат26.

Профессор Н.П.Павлов-Сильванский, первым опубликовавший в 1906 г. в своем переводе начальные и заключительные строки поэмы, величает ее автора “отъявленным безбожником”27. Критик И.Н.Розанов по недоразумению принял эти фрагменты за цельное стихотворение, причем “очень сильное и выразительное, дающее право назвать Барятинского Иваном Карамазовым 20-х годов”28.

Поэт, как и герой Достоевского, категорически не согласен со всем мироустройством.

Бог под его пером предстает жестоким извергом, который “вдыхает дымящиеся повсюду

испарения крови”29. Иллюстрирует свой тезис Барятинский колоритными примерами неуемной борьбы и взаимного истребления, царящих в мире животных. Аргументы эти, как показала в свое время Е.Г.Кислицына, заимствованы поэтом у Гольбаха, главное сочинение которого, “Систему природы”, переводил в начале 1820-х годов друг Барятинского, член Южного общества Н.А.Крюков30.

С точки зрения православного теизма, ссылки на “кровавые когти” ястреба и кошки, липкую паутину или змеиное жало со смертоносным ядом, из-за которых якобы “все обречено на страдание”31, абсолютно беспочвенны. Этот псевдоморальный суд над Творцом лишается серьезных оснований, потому что здесь налицо подтасовка фактов: согласно Книге Бытия, и человек, и животные сотворены таким образом, что должны были питаться одной лишь растительной пищей, “зеленью травною” (Быт. 1: 29-30). Клыки, когти, копыта, шерсть животных служили человеку до его грехопадения для защиты от диких зверей и в качестве одежды, орудий труда и т. д.32. Только при описании периода после Потопа библейский повествователь говорит о появлении хищных зверей и птиц и о введении мяса в пищу человека (Быт. 9: 3). Вся бессловесная тварь, однако, остается “подчиненной людям в работу” до грядущего обновления их духовной природы33.

Впрочем, Барятинский учитывает аргументы русской культуры ХV111 в. с ее псалмо-дическим, ветхозаветным пафосом “размышлений о Божием величестве”. Но ломоносовское восхищение грандиозными природными явлениями под пером поэта-декабриста сводится на нет с помощью простого приема. На другую чащу весов помещается сострадательное чувство к безвинно замученному живому существу. Благость Бога ниспровергается стоном гибнущей птицы:

Торжественная ночь, возжегшая светила,

Твое величие глазам моим явила,

Но пташки, схваченной зверьком, внезапный крик,

Как жало острое, до сердца мне проник34.

Подобно другим материалистам, Барятинский видит в почитании Бога результат предрассудков и заблуждений, внушаемых с детства. Вкорененный традиционным воспитанием страх довлеет над человеком, и он готов “отречься от разума”. Как бы в противовес этому эмоциональному гнету, сопровождающему людей всю их жизнь, поэт предлагает свою картину “Домостроительства” Божия – необыкновенно выразительную в изображении кровавых злодейств, приписываемых Творцу. Явной алогичностью она должна убедить читателя в необходимости отвергнуть жестокого Бога. Заключительный стих: “И был бы Бог, Его должны мы отрицать!”35 – является перифразом знаменитого афоризма Вольтера о том, что, если бы Бога не существовало, Его следовало бы выдумать.

Обычно считается, будто бы и вся в целом поэма Барятинского полемически нацелена на деизм Вольтера36. Но подобное суждение не подтверждается уже интонацией произведения: здесь превалирует возвышенная инвектива и нет места вольтеровским язвительным уколам или игривой иронии. Кюхельбекер, кстати, тоже не придавал особого значения нападкам фернейского затворника на религию, презрительно именуя их “утилитарным богохульством”37.

В сущности, Барятинский и Кюхельбекер стали исполнителями негласного социального заказа – декабристское мировоззрение нуждалось в идейном своем оправдании “свыше”. Но своеобразная теодицея Кюхельбекера, прославлявшая Божие покровительство революционному движению, выглядела как компромисс, если даже не “измена”. Более последовательным оказался князь Барятинский, в своей “теодицее наоборот” вставший на путь откровенного богоборчества.

Под маской атеизма кроется именно богоборчество, люциферическое, по сути, искушение отменить сверхличностные законы, чтобы затем своевольно лепить мир по-новому. Отсюда этот демонический экстаз, это дионисийское упоение, особенно заметное в ранней лирике Кюхельбекера.

В лучшем лирическом стихотворении Барятинского – “Стансах в темнице” (1825), - в сущности, развивается та же тема осуждения Бога, но теперь Господь обвиняется в личных невзгодах поэта, который при описании своих страданий прибегает к широким обобщениям:

Холодное небо надменно

Глядит на людское смятенье:

Смеется оно неизменно

Тщете наших слез и волненья38.

Здесь же небо именуется “постылым”, упоминается и “безжалостность рока”. С трогательными лирическими излияниями особенно резко контрастирует этот образ безблагодатного, холодного мира, пустых небес, встающих перед духовными очами гордого поэта39.

Произведения Барятинского периода каторги и ссылки, как известно, не сохранились, однако есть данные о его активном участии в религиозно-философских спорах декабристов на рубеже 1820 – 1830-х годов. В Петровском Заводе заключенным запрещалось посещать церковь (кроме нескольких дней во время поста, отпущенных на причащение). По этой причине решили устроить религиозные чтения, участники которых составили особый казематный кружок – так называемую “конгрегацию”.

Как вспоминал один из ее членов, А.П.Беляев, их главным оппонентом нередко был именно Барятинский, бравировавший своим “атеизмом”. В частности, он принял участие в полемике по поводу библейского учения о происхождении языка. П.С.Бобрищев-Пуш-

кин написал статью в защиту того положения, что дар слова был получен человеком от Божественного Духа. Опровержение, составленное Барятинским, “вышло слабое, что подтвердили даже те, которые разделяли его мнение”40.

Известны неодобрительные отклики товарищей Барятинского на его поведение в частной жизни41. Например, Д.И.Завалишин упоминает о том, что крестьяне корысти ради приводили своих дочерей к Барятинскому, Свистунову и некоторым другим “атеистам”. И те “оправдывали свой разврат материалистическими воззрениями”42.

Впоследствии, однако, в душе Барятинского совершился серьезный переворот. В начале 1840-х гг. в Тобольске он, по свидетельству М.А.Фонвизина, усиленно занимался изучением древнегреческого и древнееврейского языков43, – вероятно, чтобы самостоятельно переводить Писание и углубляться в его сокровенный подтекст. Правовед И.В.Погоржан-ский, навестивший Барятинского незадолго до его кончины, описывает комнатку “отвратительной нечистоты”, ее хозяина, на лице которого “неприятные следы” оставила “многолетняя разрушительная болезнь”. Сидя в больших вольтеровских креслах, Барятинский “переводил стихами на французский язык акафист Богородичный”44.

На его могильной плите бывшими соузниками были выбиты проникновенные слова – как бы соборное моление пред Господом о заблудшей душе: “Друзья и товарищи изгнания проводили его тело до дверей вечности и поручили его душу вечной благости Искупителя”45.

 

Рядом, на чугунном надгробии В.К.Кюхельбекера, высечено знаменитое евангельское изречение: “Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас” (Мф. 11: 28)46. Под знаком этого обетования протекли долгие 10 лет тюремного заключения поэта в шести крепостях и последующие 11 лет сибирской ссылки. Не случайно он иногда отождествлял себя с праведным Иовом Многострадальным и цитировал соответствующую библейскую книгу в своем дневнике47.

Вся его религиозная поэзия этого периода являет собою покаянное изживание юношеских искушений, мучительное преодоление духовных соблазнов. Опыт одиночных крепостных размышлений постепенно претворился в восторженную осанну Богу и сотворенному Им миру, что особенно ярко запечатлено в таких стихотворениях первой половины 1830-х годов, как “Брату”, “Моей матери”, “Племяннику Д.Г.Глинке при пересылке притчи Св. Димитрия”, “Мое предназначение”, “Молитва узника”. Религиозное сознание Кюхельбекера все более крепнет, отчаяние сменяется упованием, и, как точно определяет петербургский профессор Е.И.Анненкова, поэтическая мысль движется от ветхозаветного к новозаветному кругу образов и идей48.

Теодицея Кюхельбекера очищается от суемудренных напластований. В противовес пушкинскому Онегину и лермонтовскому Печорину является Ижорский – тоже “герой времени” ( а также – одноименной мистерии, создававшейся в 1826 – 1841 гг.), который, однако, в итоге своих духовных исканий преодолевает греховный эгоизм и находит пути к религиозному покаянию. Но если он не разочаровался еще в идеалах вооруженной борьбы за свободу угнетенных, то замысел драматической поэмы “Агасвер” (1832 – 1846) лишается этой двойственности в трактовке персонажей. Ее герой – бунтарь, чающий политического освобождения Иудеи из-под власти римлян, – становится врагом Христа, проповедующего иную, вечную свободу – от поработившего человечество греха. В примечаниях к поэме Кюхельбекер словно бы кается в грехах молодости: “… пусть религия не будет для вас никогда средством для достижения мирских целей, как бы, впрочем, эти цели ни были благородны и высоки”49.

Пессимизм позднего творчества поэта имеет непосредственное отношение к теме теодицеи. По его мнению, как справедливо отмечает литературовед А.В.Моторин, “человечество, при всем благом устремлении, так и не уверовало по-настоящему во Христа, не поднялось над ветхозаветной ступенью богопознания, отвергло, подобно богоизбранным иудеям, сошедшего на землю Сына Божия”50. Значит, ответственность за зло, существующее в мире, лежит на совести людей, но никак не Творца.

В самом начале 1835 г. заключенный в Свеаборгской крепости поэт пишет главную свою полемическую теодицею – стихотворение “Он есть!”. Навеяно оно, с одной стороны, чтением писем Шеллинга, с другой – духовных од Державина. У немецкого философа, по мнению Кюхельбекера, Бог представал некоей трансцендентной абстракцией, “обескачествовался”. Этот догматизм для поэта по сходству противоположностей оказывался сродни атеизму “поклонников самобытного Я”51. Вопреки “лепетанью холодных, дерзостных слепцов”, без конца муссирующих “Денницы падшего ученье”52, Божие бытие с очевидностью реализуется в существовании тварного мира и в человеческом самосознании:

Здесь в глуби сердца моего

И в чудесах моей судьбины!53.

Впрочем, христианское мирочувствование Кюхельбекера прекрасно обходится и без рассудочных скреп. В конце жизни, судя по всему, он находит для себя разрешение мучительной проблемы смысла творения и мирового зла. В апреле 1845 г., начав читать мистерию Байрона “Каин”, он записывает в дневнике: “…признаюсь, страшно. Богохульства его демона ничего не значат в сравнении с ужасным вопросом, на который нет ответа для человеческой гордости; этот вопрос: зачем было сотворить мир и человека? Тут только один ответ – в христианском смирении. “Горшку ли скудельному вопрошать гончара: зачем ты меня сделал?”. Но Бог благ… Итак, не для страданья же Он создал то, что создал. Самые простые вопросы без веры неразрешимы”54. Иными словами, вера и есть исчерпывающий ответ на все поднимаемые классической теодицеей вопросы.

Заманчиво было бы предположить, что здесь, как и в некоторых других местах своего дневника и в ряде стихотворений, Кюхельбекер спорит не только с отвлеченными атеистами и скептиками55, но и со своим товарищем по заключению в Петропавловской, Кексгольмской и Шлиссельбургской крепостях – А.П.Барятинским, а также с собственными юношескими заблуждениями. К примеру, в уста Сатаны из стихотворения “Ангел”, созданного в первой половине 1830-х годов, вкладываются слова, будто бы взятые из поэмы Барятинского:

“Непостижимый – благ…Почто же на страданье

Он землю, дело рук Своих, обрек?”56.

Смысл земного зла вполне открывается герою произведения (Ангелу) лишь на небесах:

И видит он духов, страданьем омовенных,

Как золото, очищенных огнем,

И раздается песнь восторгом окрыленных:

“Отца страданий славим и поем!”57.

Полемика Кюхельбекера с умственными блужданиями его эпохи продолжалась все последние 20 лет жизни поэта и носила все больше задушевности и горячности, по мере того как он проникался “верой в премудрую, преблагую, всемогущую самобытную Причину вселенной”58 и “смиренной покорностью Божией воле”59. За полгода до своей кончины в “Сонете”, написанном 22 февраля 1846 г., Кюхельбекер исповедуется:

О, да служу умом, и чувством, и мечтою,

И песнями души единому Ему!60.

Самый же существенный факт духовной биографии поэта, видимо, так и останется неразгаданным. Известно, что Н.Г.Чернышевский и Л.Н.Толстой за многие грехи мысли и слова, вопреки своему желанию, не сподобились предсмертной исповеди и причащения Святых Тайн. Сходное случилось и с Кюхельбекером. Его вдова сообщает, что умер он в воскресенье в двенадцатом часу, без напутствия пастора: тот служил обедню в кирхе и не мог приехать по первому зову61. Возможно, так Господь посрамил не поэта, а лютеранское инославие, исповедуемое им.

Но вероятно и то, что в этом событии можно усматривать осуждение свыше замыслов гуманистов-масонов. Известно, что незадолго до восстания на Сенатской площади заговорщики посетили саровского старца Серафима. Тот, провидя, какую страшную участь уготовили они Православной России, наотрез отказался их благословить и дважды (“блестящие офицеры” на коленях испрашивали благословения и на другой день) с гневом прогонял их из своей кельи62.

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. Розанов Ив. Декабристы-поэты. Атеист А.П.Барятинский // Красная новь. – 1926. - № 3. – С. 254.
  2. Когда 25 января 1826 г. в Петропавловскую крепость водворили Кюхельбекера, Барятинский уже находился там с 15 января; его же первым отправили в Кексгольм – 21 июля 1826 г., а Кюхельбекера – через 6 дней: 27 июля (см.: Декабристы: Биогр. справочник. – М.: Наука, 1988. – С. 14, 95). Долгое время ошибочно считалось, что в Кексгольме сидел не Вильгельм Кюхельбекер, а его брат Михаил (см. об этом: Коржов С.Н. Узник Кексгольма В.К.Кюхельбекер // Cибирь и декабристы. – Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1988. – Вып. 5. – С. 147-156).
  3. Радуга: Альманах Пушкинского Дома. – Пб.: Кооперат. изд-во литераторов и ученых, 1922. –
  4. С. 95.

  5. ЦГИА. – Ф. 1280. – Оп. 1. – Д. 8. – Л. 81.
  6. ЦГВИА. – Ф. 36. – Оп. 5. – Д. 90. – Л. 10, 11.
  7. Першин П.И. Дочери Пугачева // Исторический вестник. – 1885. – Т. ХХ1, июль. – С. 223. – (Заметки и поправки).
  8. В.К.Кюхельбекер был переведен в Динабургскую крепость 13 октября 1827 г., а 14 октября судьба даровала ему последнюю встречу с Пушкиным на станции Залазы близ Боровичей Новгородской губернии.
  9. Декабристы: Антология: В 2 т. – Л.: Худ. лит., 1975. – Т. 1: Поэзия. – С. 389. – Пер. с фр. М.В.Нечкиной.
  10. См.: Кюхельбекер Д.И. Письмо к Ю.В.Косовой <от 18 декабря 1869 г.> // Писатели-декабристы в воспоминаниях современников: В 2 т. – М.: Худ. лит., 1980. – Т. 2. – С. 310. – (Серия лит. мемуаров).
  11. Декабристы: Антология. – Т. 1. – С. 390.
  12. Грибоедов А.С. Полное собрание сочинений: В 3 т. – СПб.: Нотабене, 1995. – Т. 1. – С. 93.
  13. Восстание декабристов: Материалы. – М.: Гос. изд-во полит. лит., 1953. – Т. Х. – С. 262.
  14. См., например, ответы поручика А.А.Крюкова на вопросные пункты Следственной
  15. комиссии (Восстание декабристов. – М.: Наука, 1967. – Т. Х11. – С. 144).

  16. См.: Избранные социально-политические и философские произведения декабристов: [В 3 т.]. – Л.: Госполитиздат, 1951. – Т. 2. – С. 437, 559. – Здесь впервые опубликован подстрочный перевод, выполненный М.В.Нечкиной с единственного известного списка поэмы (не до конца обработанный черновик со многими помарками хранится в ЦГИА, ф. 1123, оп. 1, ед. хр. 474, л. 16). На языке оригинала поэму напечатала в тексте своей статьи Е.Г.Кислицына в 1934 г. (см. прим. 30). Повторная публикация поэмы на французском с подстрочным переводом представлена в Приложении к Х тому сборника материалов “Восстание декабристов” (М., 1953), подготовленного М.В.Нечкиной. В 1950 г. для антологии “Поэзия декабристов”, вышедшей в “Большой серии” “Библиотеки поэта”, Б.В.Томашевский перевел стихами 63 из 115 строк поэмы Барятинского (“наиболее идеологически острых”); правда, расположил эти фрагменты в совершенно произвольной последовательности. Впоследствии его стихотворный перевод был воспроизведен в 1975 г. в 1-м томе антологии поэзии и прозы “Декабристы” (см. прим. 8).
  17. См.: Соколова Е.Е. “Особенный лицей” // Пушкинская эпоха и христианская культура: По материалам традиционных Христианских Пушкинских чтений. – СПб.: С.-Петерб. Центр правосл. культуры, 1994. – Вып. 1V. – С. 51-52.
  18. Кюхельбекер В.К. Путешествие. Дневник. Статьи. – Л.: Наука, 1979. – С. 499. – (Лит. памятники).
  19. Кюхельбекер В.К. Избранные произведения: В 2 т. – М.; Л.: Сов. писатель, 1967. – Т. 1. – С. 82. – (Б-ка поэта. Бол. сер.).
  20. Буткевич Т., прот. Религиозные убеждения декабристов // Вера и разум. – 1899. – № 22 (Нояб.,
  21. кн. 2), отд. церк. – С. 649.

  22. Кюхельбекер В.К. Избранные произведения. – Т. 1. – С. 66-67.
  23. Там же. – С. 79, 151, 100, 169, 187, 280.
  24. Там же. – С. 79, 81, 83, 91, 134, 143, 185, 187, 200, 239, 299.
  25. Там же. – Т. 1. – С. 154; Т. 2. – С. 70.
  26. Там же. – Т. 1. – С. 159.
  27. Там же. – С. 161.
  28. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 17 т. – [М.]: Изд-во АН СССР, 1937. – Т. 13: Переписка, 1815 – 1827. – С. 45.
  29. См.: Тонди А. Иезуиты / Пер. с итал. – М.: Изд-во иностр. лит., 1955. – С. 128-130.
  30. Павлов-Сильванский Н.П. Материалисты двадцатых годов // Былое. – 1907. – № 7. – С. 103.
  31. Розанов Ив. Указ. соч. – С. 254.
  32. Подстрочный перевод поэмы, выполненный М.В.Нечкиной (оригинал на французском), цитируется по изданию: Восстание декабристов. – Т. Х. – С. 304.
  33. См.: Кислицына Е.Г. Поэт-декабрист А.П.Барятинский: (По неизданным материалам) // Сборник статей к сорокалетию ученой деятельности академика А.С.Орлова / АН СССР. ИРЛИ. – Л.: Изд-во АН СССР, 1934. – С. 429-430.
  34. Восстание декабристов. – Т.Х. – С. 304.
  35. См.: Григорий Нисский, епископ. Об устроении человека / Пер. В.М.Лурье. – СПб.: Аксиома; Мифрил, 1995. – С. 19-21.
  36. Слова Преподобного Симеона Нового Богослова: [В 2 вып.] / Пер. с новогреч. епископа Феофана (Говорова). – 2-е изд. – М., 1892. – Вып. 1. – С. 373.
  37. Декабристы: Антология. – Т. 1. – С. 388. – Пер. с фр. Б.В.Томашевского.
  38. Там же.
  39. См., например: Горбачева Е.В. Барятинский А.П. // Русская философия: Словарь / Под общ. ред. М.А.Маслина. – М.: Республика, 1995. – С. 33.
  40. Кюхельбекер В.К. Избранные произведения. – Т. 2. – С. 87.
  41. Декабристы: Антология. – Т. 1. – С. 389.
  42. Религиозную драму декабризма тонко почувствовал О.Э.Мандельштам. В его стихотворении “Декабрист” (1917) присутствует образ “слепых небес”, словно бы навеянный стансами Барятинского (впервые опубликованными лишь в 1931 г.).
  43. Беляев А.П. Из воспоминаний декабриста о пережитом и перечувствованном, 1805 – 1850. – СПб., 1882. – С. 228.
  44. См.: Записки Сергея Григорьевича Волконского (декабриста). – СПб., 1901. – С. 404.
  45. Завалишин Д.И. Записки декабриста. – 1-е рус. изд. – СПб., 1906. – С. 347.
  46. См.: Соколов В.Н. Декабристы в Сибири. – Новосибирск: ОГИЗ, 1946. – С. 134.
  47. Погоржанский И.В. Четыре записки из жизни декабристов // Исторический вестник. – 1916. –
  48. Т. СХL111, февр. – С. 473.

  49. Дмитриев-Мамонов А.И. Декабристы в Западной Сибири: Исторический очерк. По официальным документам. – СПб., 1905. – С. 198.
  50. Семенов И. Загадка надгробия Кюхли // Урал. – 1975. – № 7. – С. 180-181.
  51. См.: Кюхельбекер В.К. Путешествие. Дневник. Статьи. – С. 72.
  52. См.: Анненкова Е.И. Гоголь и декабристы: (Творчество Н.В.Гоголя в контексте литературного движения 30 – 40-х гг. Х1Х в.). – М.: Прометей, 1989. – С. 47.
  53. Кюхельбекер В.К. Избранные произведения. – Т. 2. – С. 87.
  54. Моторин А.В. Обращение русских писателей // Христианская культура. Пушкинская эпоха. – СПб., 1997. – Вып. ХV1. – С. 53-54.
  55. Кюхельбекер В.К. Путешествие. Дневник. Статьи. – С. 348.
  56. Кюхельбекер В.К. Избранные произведения. – Т. 1. – С. 274.
  57. Там же. – С. 275.
  58. Кюхельбекер В.К. Путешествие. Дневник. Статьи. – С. 422-423.
  59. См.: Розанов С.С. В.К.Кюхельбекер. – М., 1912. – С. 9-10.
  60. Кюхельбекер В.К. Избранные произведения. – Т. 1. – С. 289.
  61. Там же. – С. 290.
  62. Кюхельбекер В.К. Путешествие. Дневник. Статьи. – С. 348.
  63. Струве Г. Религиозные мотивы в творчестве В.Кюхельбекера // Вестник Русского Студенческого Христианского Движения. – 1953. - № 4 (29). – С. 23.
  64. Кюхельбекер В.К. Избранные произведения. – Т. 1. – С. 320.
  65. Письмо Д.И.Кюхельбекер к Ю.К.Глинке <август (?) 1846 г.> // Декабристы: Летописи Гослитмузея. – М.: Изд. Гослитмузея, 1938. – Кн. 3. – С. 185.
  66. См.: Афанасьев В. Дивный старец // Журнал Московской Патриархии. – 1993. – № 6. – С. 10.

 

 

    Назад К началу страницы На уровень вверх Карта сервера

Поиск по сайту:



 

Copyright (c) 2000-2010. Информационный сайт города Приозерск Ленинградской области.
Страница обновлена 18.03.07 г. Пишите нам -
Разместите нашу кнопку на вашем сайте!

г. Приозерск ленинградской области. Официальный сайт
Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Яндекс цитирования